Вдоль Млечного Пути Seguir historia

mighty_despair Alyssa Smelaya

Почти на самом краю Земли, где с одной стороны подпирает небо хребет скалистых гор, а с другой – веет ветер из ледовитой пустыни, раскинулся самый неподходящий для жизни городок. Это – Сомбре. Город, где все смешалось: люди, их языки, мечты и надежды, ожидания и реальность; сплелись воедино любовь, ненависть, безразличие и отчаяние. Город, в котором грезящий изменить мир сам навсегда изменится, незаметно для себя самого. Бывает, что мир, давно оказавшийся на дне, вовсе не желает быть спасенным. Да и много ли можно ожидать, когда его судьба зависит от 16-летней девчонки со странным именем – Люми?


Aventura Todo público.
0
3330 VISITAS
Completado
tiempo de lectura
AA Compartir

Город на краю света

Едва наступило утро, как едкий дым начал спускаться с неба, окутывая дома, заползая в переулки. Он сочился в щели, в плохо закрытые окна и, в конце-концов, он заполонил собой весь город, все обозримое пространство. Город назывался Сомбре, и, по правде говоря, это был небольшой, но очень унылый городок где-то в ста километрах от края земли. Поэтому, весьма очевидно, что он многие века был незаметен для всего мира. Людей в нем было немного. Если бы вдруг кому-нибудь вздумалось побродить по улицам – он мог бы запросто пройти полгорода и никого не встретить. «Вполне возможно, – подумал бы он, походив немного, и, встретив самого себя, идущего обратно – город совсем опустел». Но вскоре он бы наткнулся на главную улицу и понял, что это не так. Тысячи машин собрались в серую, лениво ползущую змейку, порождающую новые клубы дыма...



~1~


Из личного дневника Люминуз Деспуар


23 Ноября, Пятница


Если бы мне когда-нибудь пришлось писать книгу, после надписи «Глава первая» я бы тут же напечатала немного ниже : «Если вы собрались это читать, то наберитесь терпения».
Этот, так называемый, дневник мне подарила на шестнадцатилетие моя двоюродная сестрёнка Буаз.
То есть, жёлтый блокнот для «умных мыслей» лежит у меня немного больше полугода. Никогда не знала с чего начать – страшно не хочется нести эту чушь, о том, что мне шестнадцать и моя мать писательница, а отец – инженер на заводе, и о том как я провела свое детство, и что делали мои родители до этого, и подобную ересь. Мне не интересно копаться в этом, к тому же у предков случилось бы по нескольку инфарктов сразу, если бы я запечатлела все это на страницах дневника. Никто не любит, когда копаются в его личных делах...

А уж умные мысли посещают мою голову не очень - то и часто.

Лучше начну рассказывать с того дня, когда я ушла из Эклат. Эклат – обыкновенная средняя школа в Сомбре. Но, наверное, вы про нее не слыхали. Возможно рекламу видели. Её печатают во всех журналах: на ней изображен эдакий гордый орел, парящий в небе, широко раскинув крылья. Счастливые родители, конечно же, сразу думают, что из этой школы выйдут их дети такими же целомудренными, гордыми, невозмутимыми, как парящий птах на эмблеме – молодыми, опытными, смелыми и благородными. Чушь! Какими вошли – такими и вышли, и если затесался там один благородный, то он удрал из этой школы как можно скорее, но уверяю вас, благородным он и до школы был. А в целом, в Эклат учатся отпрыски местных богачей, которым важно знать лишь что их дети учатся в школе с лучшей репутацией, с самой красивой эмблемой и школьной формой – обыкновенное сборище жулья.

Сегодня утром моя пропускная карточка была заблокирована. Такое может быть только в одном случае: меня отчислили. И вероятно, родителей об этом скоро известят.

Школы не так давно стали полностью роботизированы. Все мои учителя уже давно на пенсии, вместо них нам преподают машины, а точнее – Саханты. Возможно, это не так уж плохо, – все равно общение с учителями не доставляло особого удовольствия. Они нагоняли тоску своим видом – белая, застиранная до дыр рубашка у каждого, через которую просвечиваются старческие ребра и слышится запах лекарств от простуды.

Саханты – это же что-то очень похожее на... Не знаю, на что. Можно я скажу, что это очки, дожившие до трех тысячного столетия и перенесшие на своей шкуре более тысячи разных модернизаций? Вот это оно.

Саханты не ставят оценок, они не спрашивают, не лезут к тебе в мозг что бы узнать знаешь ли ты ответ, запомнил ли ты то что нужно. Когда одеваешь их, видишь множество мерцающих слайдов. Один сменяется другим и монотонный, не природный голос звучит в голове:

«....Вследствие различной скорости прохождения компонентов смеси через мембрану происходит так называемая концентрационная "поляризация", при которой в пограничном слое около поверхности перегородки накапливается вещество, имеющее наименьшую скорость проницания. В результате при разделении жидких смесей снижаются движущая сила процесса и соответствующая селективность, производительность и срок службы мембран....».

И это остается где-то там, в недрах памяти, навсегда. Как бы я не пыталась забыть это у меня не получалось.

Саханты могут учить чему угодно – любому практическому навыку, однако они не читали нам стихов, не учили истории, не знакомили с произведениями талантливых писателей, не пели нам песен, не учили рисовать, не рассказывали нам о наших чувствах... Они оставляли в нашей, в моей памяти только сухие знания и ничего более.
Впрочем, стоит сказать, это «что-то более» не особо отягощало хоть чьи-нибудь мысли.

Сначала, я подумала, что, возможно, это не так уж плохо. Я знаю то, что теперь знают все. Ну и подумаешь, какой пустяк: мне совершенно неинтересно. Разве так плохо быть умным? Все равно ведь не прикладываешь к этому никаких усилий, а потом оказывается, что эти знания – замечательный способ заработка, если применять их на практике, к тому же, весьма не постыдный. Ведь приятно же слушать перезвон монеток в кармане или шорох банкнот, регулярно отсчитываемых для тебя автоматом, словно в награду за бомбу в твоей голове...

Спустя месяц мои одногруппники начали делать свои первые открытия и патентовать новые изобретения. Даже простушка Айза, так любившая рисовать дракончиков на задней парте, присоединилась к ним. Подумать только, изобрести подушку, которая показывает приятные сны, адаптированные под интересы спящего на ней, что бы даже во сне видеть свой собственный мирок!

Как они все изменились... Они больше не смеются, они практически не общаются друг с другом, они перестали делать что-то совсем из ряда вон. Всякое ребячество, шалости, не то что стали для них запретным плодом – они им попросту были недоступны. Из нас сделали энциклопедию на двух тощих ножках.

Больше всего я мечтала тихонько проникнуть в здание школы и разбить Саханты, лежащие на моей парте в дребезги, так, чтобы никому в голову не могло прийти и мысли, что из себя представляет эта доисторическая горстка пыли. Послать бы их поскорее к черту, эти Саханты, и того, ко их создал! Однажды, мой одноклассник Арчи случайно посадил на них трещину. Он и сам того не заметил, как за ним пришли несколько человек в черной форме и увели его , скрыли, подальше от глаз людских. Сказать, что его больше не разу не видели, было бы ложью. Нет, после двухчасового заключения, он вернулся и сел за свое место у окна. Будто никуда и не уходил. Когда мы позвали его, он ответил:
– Я не Арчи. Меня зовут Арчер Мэйер.
И замолчал. В свободное от Сахантов время его глаза пустели. Он смотрел в пустоту, будто кроме сплошного потока информации, знаний и бесконечных расчетов ничего больше не существовало. Но знания ли это?

Я пожалела, что когда-то недолюбливала своих учителей, ведь, как не спорили бы все ученые века, только личность может воспитать личность...

Я перестала надевать Саханты. Собственно, так меня и отчислили.

***

Сегодня вечером я вышла прогуляться по городу. У меня есть любимая улица – Мэдиваль. Это по сути даже не улица, а мост. Мост пересекающий небольшой кусочек моря. Там есть узенькая дорога по которой раз в час проезжает синенький автобус, из которого выходят люди и он уносится вдаль. Одна сторона улицы-моста усеяна небольшими, но красочными лавчонками, построенными из из яркого кирпича и дерева. Они не пестрят в глазах – на них приятно смотреть. Это единственное напоминание о том, каким раньше был Сомбре. Пожилые люди – владельцы лавчонок, всегда радостно приветствовали своих посетителей, а их тут было множество. Каждая лавка была уникальна. Ярче всего сияли витрины лавки игрушек. Они сияли безграничным детским счастьем. Сколько чудес происходило в этом маленьком магазинчике! Под потолком висела луна, что натягивала белые, бумажные облака себе на нос, как одеяло. Где-то рядом гуляло и солнышко, сделанное, как и луна, из желто-оранжевой гофрированной бумаги. Голубое бумажное небо сыпало звездами. В этом небе выписывали виражи самолеты, кружили вертолеты, зависали дирижабли. Между облаками, извиваясь, прятался красный, чешуйчатый дракон. На зеленых травинках лежали крохотные рельсы, по которым не спеша полз крохотный паровоз. Он проносился мимо стада лениво пощипывающих траву оленей, посвистывая им в знак приветствия. В кукольных замках жили распрекрасные принцессы, и благородные рыцари боролись за право их руки и сердца. Не так далеко шла самая настоящая война — два короля собрали огромные войска, что уже собирались бесстрашно ринуться в бой. Огромные морские волны игрались с пиратским кораблем, бросая его на скалы и распугивая чаек. На необитаемом острове ужасное чудовище крепко держало в своих щупальцах ключ от старой сокровищницы и хищно воззиралось на всех вокруг, внушая ужас. А танцующие рок-н-ролл роботы приводили публику в неописуемый восторг...

Еще было несколько книжных лавок. Там никогда небывало так людно, но люди просто приходили и читали книги за чашкой кофе. Если книга нравилась счастливый читатель покупал ее либо приносил какую нибудь книгу взамен и получал скидку. Я еще не видела ни одного человека вышедшего из магазина без книги в руках.

Рядом с лавкой игрушек был магазинчик со сладостями. В нем было все : невидимые шоколадки, взрывающиеся конфеты, искрящийся мармелад, зевающие ириски и жвачки которые можно жевать почти неделю. Еще , в особенно жаркий день, там продавали лед со вкусом лимонада, мяты или, как не странно, шампанского...

Другая сторона улицы постепенно ставала мостом. Подойдя к краю моста и опершись на поручень можно было увидеть море. Поздно вечером всегда начинается шторм, как будто море недовольно спустившемуся вниз едкому дыму и снова готово бороться с ним. Так, немного разогнав дым, море успокаивается и в небе появляются звезды...

А сегодня людей здесь стало в два раза больше, мне стоило больших усилий протиснуться сквозь толпу и все же узнать что происходит. Несколько лавок закрылось, остальные заполонила какая-то непривычная для них продукция – линзы «Мондо».

Я не знаю что это, но они уже мне не нравятся. Люди вокруг них толпились, вопили не своими голосами, ревели , разверзаясь черными дырами, миллионы страшных, ненасытных пастей, а где-то неподалеку, молча вытирали слезы их дети. Продукция эта налетела как саранча и из-за нее погибло столько детской радости. Даже море устало бороться – волны придавленные дымом лениво лизали скалы, а звезды не выходили на небо и вовсе...

По дороге домой мимо меня медленно проехал автобус. Он притормозил немного перед тем как повернуть и я успела разглядеть лица пассажиров ехавших домой. Возле окон сидели люди с неестественными, будто восковыми лицами. Они не выражали никаких эмоций. Когда через немного запотевшее стекло я разглядела их повнимательнее, мне вдруг стало страшно. Какие-то глупые улыбки до ушей и застывший взгляд заставили меня похолодеть. Они прижались к окнам, как будто спали мирным сном, но глаза их были открыты. Они совершенно не двигались, только моргнули несколько раз. Затем автобус резко дернулся, готовясь продолжить путь и пассажиров откинуло на сидение. Мне больше не было их видно. Автобус помчался дальше и когда он наконец-то совсем растворился в темноте я смогла вздохнуть спокойно....



~2~

– Вы, очевидно, эмигрантка? – спросил он, слегка наклонив голову, с интересом и ненавистью наблюдая, как носки ее ботинок плывут по тротуарным плитам, едва касаясь их. – Перебрались сюда в девятисотых?

– Нет, нисколечко. Но, ведь, тут ведь почти все эмигранты, – ответила она, замирая со страхом и отчаянием, но продолжая идти. – В Сомбре все смешалось: люди, языки, деньги... Как может быть иначе, когда одну и ту же парикмахерскую люди с одной и той же улицы называют одновременно salon de coiffure, parrucchiere, barbershop, будто нельзя уж как нибудь договориться между собой. Удивительно, как они друг друга только понимают.
Она остановилась лишь за несколько шагов до мужчины в форме, стоявшего посреди тротуара. На ней, несмотря на вечернюю прохладу, было платье, оно шелестело. В душных, задымленных каменных джунглях оно словно было приманкой для ветра.

Белые глаза смотрели на мир так цепко, что, казалось ничего от них не могло ускользнуть. Ему показалось, что она кружиться вокруг него, вертит его во все стороны, внимательно рассматривает его со всех углов, тормошит его, обшаривает карманы, играет с погонами на плечах, хотя она стояла на месте и в ее взгляде не было ни любопытства, ни прежней пытливости.

– Говорите – нисколечко? Тогда, весьма очевидно, вы ознакомлены с правилами. Да, закон вам известен. Я предупреждал вас. Где ваш здравый смысл? Ничего, слышите? Ничего из того, что вы рисуете не существовало на самом деле, так же, как Вавилонская башня или как прекрасная Лорелея на берегах Рейна! Бедлам! Вы обманываете других – это преступно, но зачем вы обманываете себя? Все ваши «шедевры» противоречат один другому.

– В чем? Что плохого в рисунках?

– Что плохого? – он выхватил у нее из рук первый рисунок, который смог ухватить. – Что это?

– Это залив Шансе на рассвете. Люди говорят, что...

– Люди говорят! – прервал он ее, скомкав рисунок. – Люди говорят!? Чепуха! Ни о чем подобном люди не говорят! Искусство! – глумливо произнес он это слово. – Искусство! Ваше искусство как мятный леденец – вы кладете красивую, блестящую, приятную глазу конфетку в рот, а получаете лишь горечь и ничего более. Картины, которые вы рисуете, как и любые картины впрочем, – это искажение реальности. Они тревожат сердца, вонзая в них свои ядовитые клыки, отравляют души тоской и горечью по тому, чего у человека нет, и те, как заводные лошадки, в которых вставили ключик, забывают о работе и, ради каких-то абстрактных ценностей, – счастья, любви, сломя голову бросаются вперед, чаще всего в глухую стену. После этого они сами себя изводят и еще долго страдают, переживая «крах собственной мечты». К чему вся эта канитель? Не проще ли восхищаться переливами красок на холстах?... Да, к слову о законах, – он откашлялся. – Любое самодовольное проявление творчества и не узаконенное искусство запрещено, – он чеканил каждое слово. – Я вынужден это конфисковать, – он указал пальцем на полотно, что она бережно свернула и ворох бумаг, исписанных углём, и все это вместе, прижимаемое ею к груди.

– Нет!

Она вцепилась в них, как цепляется тонущий за спасительный круг, но он был сильнее и грубо вырвал рисунки из рук.

Они продолжили идти вперед по серому тротуару.

На обочину, медленно планируя приземлялся сизый голубь. Порыв ледяного ветра помог ему мягко коснуться земли своими холодными, розовыми лапами. В его небольших черных глазах отражался умирающий город.

Да, город постепенно умирал. Несмотря даже на то, что казалось еще позапрошлой весной на его месте стояли густые, а порой и беспросветные сосновые леса, которые своими мохнатыми лапами укрывали стада всякого зверья, давали им ночлег и пропитание, оберегали их от всех несчастий. А потом туда бессовестно наступил своею жадною ногою человек и теперь на этом месте красуются ряды многоэтажек.

Конечно, откуда птице знать что такое машины, жилые дома, школы, институты и академии, больницы и поликлиники, универмаги и шумные автомагистрали? Под покровом ночи, с высоты птичьего полета можно бы полюбоваться разноцветными огнями, мерцающими где-то вдали. Но в ясном солнечном небе черные, смоляные крыши огромных, кирпичных и каменных «коробок» не внушали никакого уважения. Да и «коробки» сами по себе казались шаткими и непрактичными, как будто ребенок взял свои деревянные кубики и представил себя строителем. Казалось, что при малейшем дуновении ветра вся эта немудрёная конструкция свалится вниз, однако ледяной северный ветер уже давно проверял на прочность все что видел на своем пути.

Непонятные двуногие существа что забрали эти земли себе, считая их своим домом, вели себя очень нагло и странно. Здесь почти не сохранилось ничего живого. Ничего,что они оставили бы неприкосновенным, ни стебелька, ни травинки – все было истоптано, сожжено, срублено, срезано под корень, убито, либо оставлено умирать в заполоненном едким дымом панельном лабиринте. Не было деревьев, что качали бы ветвями над головой и сыпали дождем опавших листьев, не было клумб с цветами, не было оставлено даже лоскутика нетронутой земли – обычного песка или чернозема – только плотный серый асфальт, местами брусчатка, и ряды домов, офисов, заводов, фабрик, производств, магазинов, лавок, ресторанов, баров и зданий, зданий, зданий мертвого города.

– Думаете, сделали мне одолжение, всего-то навсего отняв рисунки?

Он завернул за угол. И без того едкий воздух вмиг пропитался парами керосина. Пролетела искра. Огонь, поглотивший полотно и бумагу, сжег и пепел.

– В следующий раз отправлю за решетку если поймаю за этим делом! Запомните, я превращу вашу жизнь в ад!

– А хоть бы и в этот! – она заплакала.

Выйдя из переулка и она, и мужчина в форме вновь утопали среди прохожих. На улицах всегда людно. И шумно. Обрывки людских разговоров хлынули один за другим, будто волны в море. Но люди говорили ни о чем. Пустое, бессмысленное чириканье. Одни спрашивали сколько стоит та или иная вещь, вторые неустанно извергали брэнды, названия, марки автомобилей и дорогой выпивки, имена знаменитостей, инновации, хвастали последней выходкой моды, добавляя лишь одно: «Как роскошно!» да только. В театрах да операх все одно и то же: бестолковый диалог сменяется не менее бестолковым монологом с использованием, разве что, умных слов, значения которых никто не знает. По телевизору все те же старые остроты. В кинотеатрах на экране лишь глупые, но поражающие спецефекты или бегущие цветные узоры. А музеи, картинные галереи? И правда: лишь переливы красок на холстах...
– Все совершенно беспредметно, – сказала она своим мыслям.
– Как вы странно это сказали.

– Забудьте, – прошептала она, вглядываясь вдаль, туда где находиться ее дом.

– Я должен проводить вас домой и увидеть ваших родителей.

Она промолчала, не обращая внимания на его слова.

– Так положено, – сказал он, будто оправдываясь.

– Делайте что хотите, – девушка махнула рукой.

Некоторое время они шли молча. Она посмотрела на него. В ее глазах, как в двух каплях чистейшей ключевой воды, он увидел свое отражение – крохотное, ничтожное, но до мельчайших подробностей точное – даже морщинки у глаз, – словно ее глаза были зеркалом, навеки заключившим в себе его образ. Ее лицо обращенное к нему теперь казалось бледным, хрупким и матовым, светящимся изнутри ровным, едва заметным светом, теплым и немеркнущим, как огонь керосиновой лампы.

Она набрала полную грудь едкого непригодного воздуха, так что слезы выступили на глаза.

От мыслей её отвлекла девушка. Люми невольно пошла за ней. В ней было что-то. Что-то, чего Люминуз не смогла как следует рассмотреть и узнать, что-то, что тянуло ее вслед за этой девушкой. Она словно излучала естественную красоту и грацию, ее легкая походка, ее манеры, ее кроткая улыбка на лице, еще нетронутом косметикой, какой-то ее внутренний, искренний, наивный свет неопытной души, непотревоженной серостью будней и азартом погони за шелестом счастья и удовольствий. В беспредметном мире она чувствовала себя комфортно, как крохотная аквариумная гуппи, ограниченная лишь стенками сосуда...

Руки Люми потянулись к маленькому кусочку угля, но она спохватилась и оглянулась на идущего рядом патрульного. Он не отставал ни на шаг.

Девушка мелькнула вдалеке, в окнах кофейни.

Кофейня на первый взгляд ничем не отличалась от сотен других, как крупа рассыпавшихся по всему Сомбре, но от приветствия ее хозяина у посетителей, порой, волосы ставали дыбом. Впрочем, это одно из мест, в которое случайно забежать не захочет даже таракан.

– Одна тоска! – горестно говорил хозяин заведения, открывая шторы и впуская внутрь дозу бледного солнечного света – Вот умереть – всегда разумней.

В этом милом месте люди прощались с жизнью. Забавно, закон о запрете самоубийств привел к распространению подобных заведений. И ведь не придерешься: нельзя совершать самоубийства на людях, так совершим его там, где уже не у кого не будет претензий. Тут-то и выживших будет немного, а вернее только двое – хозяева кофейни. По мнению горожан даже одна такая «кофейня» необходима, ведь кто бы какую жизнь не вел, ни у кого не возникает желания в одиночестве сохнуть на смертном одре, тем более, что обещают веселую смерть – все равно что еще раз на карусели прокатиться!

– Заходите! Заходите не бойтесь! Все быстро и без обмана! – встретила гостью официантка.

Странно, даже на большом расстоянии, сквозь сотни машин, грохочущих по брусчатке, Люми слышала о чем они говорят.

– Вы уже сделали ваш выбор?

– Еще нет...

– О, вы в любом случае не ошибетесь! – стрекотала рядом с девушкой сама хозяйка. – Как будете прощаться с жизнью? Быстро, или хотите услышать слезы, стоны, плачи и всхлипы вашей семьи и их мольбы о прощении?...

– Нет у меня больше семьи, – ответила девушка вздохнув, листая страницы заманчивого «меню».

– А, понятно. Тогда вот, – хозяйка указала своим толстым как сосиска пальчиком на один из десертов, – варенье из вишневых косточек.

– В них цианид, – хихикнул мальчишка, сидящий за прилавком с книгой «Всё о ядах или как добыть умерщвляющие компоненты». – Сладко, вкусно, три секунды и вас нет!

– Делай уроки, Джон! – прикрикнула на сына мать. – Ох, далеко пойдет этот малый, вся наша надежда на него, – сказала женщина обращаясь к гостье. – Также можем предложить вам ароматный чай «Лебединая песня». Снотворное – классика, – она зевнула.

Вокруг девушки вертелось множество народу. Ей и сочувствовали, и понимающе качали головой, даже если проблемы ее были надуманными и пустяковыми, в считанные минуты ее сделали несчастной, хрупкой и жалели, жалели, и говорили ласковые слова, соболезновали, заодно укутали нежным шерстяным пледом – не к чему умирать в окоченении, как солдату в окопе, во время второй мировой... В конце-концов, девушка получила то, чего хотела. Вполне возможно, если бы хоть кто-то другой сделал для нее нечто подобное – просто взял за руку, просто посочувствовал, просто выслушал, – она бы не сидела здесь. Ах, черт, она жалуется, что ей одиноко, что она некрасива, что скучно стало в пятикомнатной квартире, что закрыли ее любимый сериал «Семейка», что она узнала как разбился в авиакатастрофе звезда рок-музыки Коби Каплан (эдакий певец со смазливой мордашкой) и она не представляет как дальше жить, и как тесно стало в маленьком мирке, когда всё это слилось воедино... Глупость! Конечно, глупость! Но ведь она совсем не просила о подвигах, а просто хотела что бы ее кто-то услышал. Ну что же, ее слушали, медленно затягивая петлю на шее. Ах, если б ее хоть кто-нибудь любил!...

– Пожалуй я возьму чай, – сказала она.

– Отличный выбор! – поддержала хозяйка.

– Какой сервиз предпочитаете? – тихо спросила официантка.

– Мне все равно.

– Нет-нет, милочка, не говорите глупостей! Смерть – это не то событие на котором следует экономить! И если уж предстаете перед вратами рая, то представать нужно в лучшем виде. Кэтрин, подай сюда тот нежный китайский фарфор!

Бесшумно опустился на стол белоснежный чайник в розовую крапинку и несколько филигранных чашечек, в которые уже разливался теплый «чай», от которого поднимался ядовитый дым. Чашек было несколько, словно и официантка, и хозяйка заведения будут вместе отправляться в мир иной.

– Семьсот франков.

– Так дорого?!

– А вы как думали, любезная госпожа? Вы идете в лучший мир, а нам-то еще здесь проживать! Кроме того, я слыхала, что деньги на том свете ни к чему...

Люми увидела как девушка отпивает от чашки и улыбаясь, блаженно закрывает глаза. Насовсем.

– Вы побледнели, – сказал патрульный, не понимая на что глазеет девчонка.

– Оставьте меня...

Дальше они шли молча, она — задумавшись, он просто шел, опустошенный, по временам бросая на неё укоризненные взгляды.

Они подошли к её дому. Все окна были ярко освещены.

— Что здесь происходит? — ему еще никогда ещё не приходилось видеть такое освещение в жилом доме.

— Да ничего. Просто мама, отец и сестричка сидят вместе за столом, пьют чай и разговаривают.

— Но о чём же вы разговариваете так долго?

Она молчала и на ее лице блестели слезы. Прошло несколько минут прежде чем он вздохнув, только тихо пожелал спокойной ночи, развернулся и зашагал вниз по улице.

В доме отворилась дверь.

Ее светлые живые глаза засияли, будто он сказал ей что-то необыкновенно хорошее. Но он знал, что ее искусанные до крови губы произнесли только одно :

— Прощайте.


~3~


На потрескавшемся от времени фундаменте еще стоял музей. Возможно, это было лучшее из всего созданного людьми в Сомбре. Во всяком случае этот музей был последним...Он гордо возвышался над землей и плавно приближался к небу. У него не было острых вершин – шпиль, который раньше увенчивался флагом, был давно сломан ветром и временем и теперь купол еле-еле касался неба, а не протыкал его насквозь. На этом и вся его прелесть.

Возле него располагался красивый сад, где стоял фонтан. Этот сад уже несколько столетий не видел садовника. Тут мало что осталось с прежних времен. Ухоженные яблони стали дикими и ломали своими мощными корнями поросшие травой плитки, что давным давно были дорожками. Фонтан потемнел и стал домом для мха, а также пристанищем для опавших листьев. Хризантемы и тюльпаны погибли еще в первую зиму, а вот розы, напротив, устояли. И по весне, когда лютый холод и заморозки остались позади, вновь расцвели, и цветы их налились красным больше прежнего. Правда, шипы у них с тех пор стали в дважды длиннее...

Люми подошла ближе к кованым воротам, оглянулась, и тихо, что бы их скрип не покинул пределы зимнего сада, осторожно приоткрыла их и зашагала по дорожке к музею. Дверь в музей была открыта. Кто то починил ее и смазал, и он же спешно срывал с нее плакаты с портретами правителя Кинстера. «Знаем все о всех и о каждом» – гласили они.

Дверь легко поддалась, не заставив девочку слушать мелодичный скрип своих петель.

Проходя по огромному холлу Люми оказалась в длинном темном коридоре. Окна были наглухо заколочены и единственным источником света была приоткрытая входная дверь . Включив фонарик она шла, освещая себе путь.

Это место местные звали "Шепчущая галерея". Считалось что если оказаться в галерее одному при свете луны, то можно в этих загадочных коридорах услышать странный, неразборчивый шепот. Кто-то после таких ночей возвращался домой с сединой на висках, кто-то мог найти там ответ на давно волнующий его вопрос, а кто-то не возвращался и вовсе.

На самом деле, в галерее просто напросто сделалось пусто. Почему?

Когда-то, здесь рядами висели лучшие произведения всех времён. Но никто даже и не вспоминал о них. Зачем идти куда-то? – думали люди, – Ведь стоит лишь найти доступ к интернету и вот – весь мир перед тобой склонился на колени. Вся музыка, все книги, все картины... Особенно картины. Они столь красочны, что даже оригинал не сравнится. Вот только они мало кого интересуют...

А вот правительство они очень интересовали. Полотна были уничтожены.

Галерея стоит только ради одного. Одного, которое уцелело...

По яркости картины может превзойти только реклама. Она повсюду – пестрит на автобусах, горит разноцветными огнями на домах, в газетах, на водосточных трубах, на деревьях и даже на асфальте, звучит на радио чаще чем песни. «Лэвиан, Лэвиан, пей сок Лэвиан вместе с нами, вместе с нами Лэви-Лэви-Лэви-Лэви-Лэвиан! Пей Лэвиан!».

После такого «разнообразия» не то что картина, весь мир будет казаться серым и тусклым.

И пресным на вкус, как соки Лэвиан.

Люми застыла на мгновение и представила себе тихий шорох, как её рука касается ручки и дверь отворяется. Она прикоснулась к деревянной двери, провела по шершавой поверхности, вдохнула стойкий запах масленной краски. А затем, дернула ручку и, наконец-то, вошла.

За ней, в пыльной комнате, в старом затертом кресле, среди книг, лежащих повсюду, сидел человек в сером, пыльном пиджачке и смотрел в окно. Он повернул голову и грустно улыбнулся ей.



~4~


Из личного дневника Люминуз Деспуар.


25 Ноября, Воскресенье

Сегодня был день открытия нового завода по очищению воздуха. Люди радовались и волновались. Некоторые пытались подойти поближе к нему. Огромный поток людей устремлялся прямо туда где над всем прочим, возвышалось огромное здание. Его лицевой фасад был почти полностью стеклянным – стеклянные колонны, стеклянные крыши, стеклянные стены и во всем этом виднелись еле заметные черные металлические прожилки.

Я не подходила близко. Я целый год наблюдала за его строительством. Хоть он обнесен толстым, каменным муром, в котором метров 10 не меньше, все равно я вижу его уродливые серые стены и отвратительные торцы!

Это десятый по счету завод. Первый был построен еще пятьдесят лет назад, а расхлебываем мы и до сих пор. Когда-то мы готовились к войне и именно там, на том несчастном заводе за чертой города собирали и испытывали ядерное оружие. Войну мы так и не начали, но уже проиграли – одно из испытаний прошло неудачно. Уровень радиации резко повысился и, к тому же, мы лишились почти всего урожая который выращивали наши фермы. Все что росло на земле либо превратилось в пепел, либо стало радиоактивным и непригодным для употребления в пищу. Впрочем, когда в городе голод выбирать не приходиться. Однако власти попытались спасти ситуацию и придумали следующее. На скорую руку была выстроена фабрика которая изготовляла, так сказать, искусственную пищу, выращенную из химических соединений. Если конкретно – это была липкая серая смесь в консервных баночках. На еду это было мало похоже, однако, производитель убеждал народ в том, что в этой неприглядной массе есть все необходимые питательные вещества и витамины. Меня тогда еще и на свете не было, но вот родители говорят, что от голода она мало спасала. Зато стоила дешево.

Строение этой, на первый взгляд, безобидной фабрики привело к целой цепочке печальных последствий, например отходы сбрасываемые фабрикой в реку лишили город чистой питьевой воды... На сегодняшний день, стоит только выйти на улицу и сразу же переносишься в открытый космос. Дышать совершенно нечем и это не преувеличение. В газетах пишут что уровень выхлопных газов и всевозможных веществ, способных отравить воздух, лишая нас кислорода уже достиг критической точки. На улицу можно выйти только имея за спиной два небольших баллона с кислородом. Или если есть специальный очистительный прибор – Вайнд 3000. Сейчас кислород стал продаваться как обыкновенный бытовой продукт. В магазине стоит рядом с минералкой. Удивляюсь людьми, которые в этом городе еще умудряются курить...

На пороге лежал «Сверкающий Сомбре». Там написали что завод начал действовать и для всех желающих посмотреть на это стеклянное чудо изнутри сегодня все двери открыты. Ниже добавлено множество счастливых комментариев от людей, которые пришли на день открытия. Они писали их прямо на свежих газетах. Газет было такое множество, что каждому жителю досталась газета с комментарием. Я не смогла прочитать что там написано – в «Сверкающем Сомбре» никогда не использовали дорогую краску – буквы тают от прикосновения к ним даже маленькой теплой и немного влажной ладошки. Но, думаю все единогласно произнесли оды радости.

Дешевый вестник. Наверное, он популярен только поэтому.

Я вот думаю, держа в руках вестник, а ведь мы совершенно не замечаем событий о которых не пишут на страницах газеты. Вот, например, обычное дело, казалось бы, происходит с каждым почти ежедневно – возвращение домой. Как вы возвращаетесь домой? Я не спрашиваю давитесь ли вы вместе со всеми в старом автобусе или прыгаете в трамвай на бегу. О чем вы думаете трясясь в электричке и обнимая свой холодный портфель? Что происходит с вами в это время? Молчите? И я тоже молчу. Как так происходит что мы постоянно находимся в своем собственном мире, носим его в своей голове, заполняем его своими проблемами и мечтами о чем-то большем, о чем-то лучшем, разрешаем ему постоянно маячить у нас перед глазами и еще умудряемся жаловаться на настоящий мир, на нашу реальность? Но ведь это наших рук дело, это ведь тоже когда-то было чье-то желание чего-то большего...

Я подумала об этом вчера, сидя в вагоне трамвая, разглядывая капли дождя на стекле. В вагоне многие читали «Сверкающий Сомбре» и монотонное, гулкое сетование на жизнь (бубнеж, попросту говоря) плавно расплывалось по всему трамваю. Напротив сидела девушка в белой норковой шубке. Она выглядела уставшей и расстроенной. Она слушала новости цитируемые наперебой пассажирами в трамвае и время от времени качала головой. Я не услышала ничего страшного в новостях. В Сомбре запретили показывать сериал «Семейка», на всю неделю обещают дожди, механическое сердце способное биться вечно не будет представлено широкому доступу... Новость о «Семейке» вызвала фурор. Мне стало ее жалко. У меня в руках был букет из купленного мной красных тюльпанов. Я протянула ей столько, сколько смогла схватить и шепнула : улыбнись. Она взяла цветы и удивленно посмотрела на меня. В вагоне воцарилась полная тишина. На меня уставилось полсотни глаз. Трамвай остановился на очередной остановке и я поспешила выйти.

Спасибо! – крикнула она.

Я обернулась. Она улыбнулась мне. Трамвай тронулся дальше...

24 de Enero de 2019 a las 16:54 0 Reporte Insertar 0
Leer el siguiente capítulo Вечер в музее

Comenta algo

Publica!
No hay comentarios aún. ¡Conviértete en el primero en decir algo!
~

¿Estás disfrutando la lectura?

¡Hey! Todavía hay 17 otros capítulos en esta historia.
Para seguir leyendo, por favor regístrate o inicia sesión. ¡Gratis!

Ingresa con Facebook Ingresa con Twitter

o usa la forma tradicional de iniciar sesión